Последние добавления

Опубликовано пособие Как заниматься само образованием, вышедшее из печати в 1929 г. в издательстве "Прибой"



Добавлено методическое указание по подготовке рабочих кадров Лабораторная система занятий за 1930 г.



Выложена брошюра Л. И. Красногорской Роль семьи в воспитании дошкольника, изданная в издательстве Учпедгиз в 1955 году.



Опубликован критико-биографический очерк Е. Покусаева Н. Г. Чернышевский, изданный Саратовским издательством в 1955 г.



Опубликованы главы из сборника Мать и дитя, затрагивающие некоторые вопросы законодательства в области прав матерей прошлых лет, изданного Горьковским издательством в 1955 г.


В. Г. Короленко. Вениамин Васильевич Авдиев (продолжение ...)


"Русские методисты-словесники в воспоминаниях"
Составитель, автор вступительной статьи и примечаний В. С. Баевский.
М., «Просвещение», 1969 г.
OCR Detskiysad.Ru
Книга приведена с некоторыми сокращениями

В городе начали поговаривать, как о предполагаемой невесте Авдиева, о той самой девушке, в которую, в числе других, был влюблен и я. Слух этот сначала больно поразил мое сердце, но затем я примирился с мыслью, что она будет женой Авдиева и что тогда он бросит пить. Мое довольно подвижное воображение рисовало мне на этом фоне разные более или менее красивые картины. Через много лет я, пожилой и одинокий, так как остался верен своему чувству, посещаю после разных бурных скитаний по свету их счастливую семью. И только тогда он узнает тайну моей любви и моего самоотвержения и то, какую огромную жертву принес ему горячо любивший его ученик...
Переливчатый смех Авдиева спугнул эти фантазии. На этот раз я покраснел от того, что почувствовал их ребячество, и вспомнил сразу, что в сущности великодушие мое было довольно дешевого свойства, так как и без Авдиева мои шансы были довольно плохи... Реализм отвоевывал место у сентиментально-фантастической драмы...
Русских писателей я брал у Авдиева одного за другим и читал запоем. Часто мне казалось, что все это, в сущности, только вскрывает и освещает мысли и образы, которые давно уже толпились в глубине моего собственного мозга. Каждый урок словесности являлся светлым промежутком на тусклом фоне обязательной гимназической рутины, часом отдыха, наслаждения, неожиданных и ярких впечатлений. Часто я даже по утрам просыпался с ощущением какой-то радости. А, это сегодня урок словесности! Весь педагогический хор с голосами среднего регистра и выкрикиваниями маниаков покрывался теперь звучными и яркими молодыми голосами. И ярче всех звучал баритон Авдиева: хор в целом приобретал как будто новое значительное выражение.
Однажды на улице, вечером, я встретил Авдиева. Он шел под руку с каким-то молодым человеком, несколько старше меня, с южным профилем и черными кудрявыми волосами. Я уже видел его раньше. Это был Гаврило Жданов, впоследствии мой приятель, недавно приехавший в наш город, чтобы поступить в один из старших классов гимназии. Он приходился родственником учителю Тыссу и держался запросто в учительской компании. Это делало его в моих глазах чем-то высшим, чем мы, бедняги-ученики в застегнутых мундирах, с вечной опаской перед начальством. Встретив меня у одинокого фонаря на углу, Авдиев остановился и сказал:
— А! Это вы. Хотите ко мне пить чай? Вот, кстати, познакомьтесь: Жданов, ваш будущий товарищ, если только не срежется на экзамене, — что, однако, весьма вероятно. Мы вам споем малорусскую песню. Чи може ви наших писень цураетесь? — спросил он по-малорусски. — А коли не цураетесь — идем.
Вечер весь прошел в пении. У Авдиева был глубокий и свободный баритон. Жданов подтягивал небольшой, но приятной октавой. Я сидел у открытого окна и слушал. В окно виднелся пруд, острова, тополи и замок. Над дальними камышами, почти еще не светя, подымалась во мгле задумчивая красная луна, а небольшая комната, освещенная мягким светом лампы, вся звенела мечтательной, красивой тоской украинской песни. Никогда впоследствии я не испытывал таких сильных ощущений от пения, как в подобные вечера у Авдиева. После двух-трех знакомых песен Авдиев сказал:
— Ну, Жданов, — теперь давайте ту, новую. И, взяв тон, он запел песню «про бурлаку».
Бурлак робить, заробляе. А хазяин п'е, гуляе.
Гей-гей! Яром за товаром,
Та горами за волами... Тяжко жити з ворогами.
Несомненно, в песне есть свои краски и формы. Нужно только, чтобы в центре стал ясный образ, а уже за ним, в туманные глубины воображения, в бесконечную даль непознанного, неведомого в природе и жизни, потянутся свои живые отголоски и будут уходить, дрожа, вспыхивая, плача, угасая. Я живо помню, как в этот вечер в замирающих тонах глубокого голоса Авдиева, когда я закрывал глаза или глядел на смутную гладь камышей, мне виделась степь, залитая мечтательным сиянием, колышущаяся буйной травой, изрезанная молчаливыми ярами. А басовая октава Жданова расстилалась под изгибами высокого и светлого баритона, как ночные тени в этих ярах и долинах... И среди этой озаренной степи стоял и оглядывался сиротина-бурлак и кричал: гей-гей! на затерявшихся волов и на свою одинокую долю...
Эта песня безотчетно понравилась мне тогда больше всех остальных. Авдиев своим чтением и пением вновь разбудил во мне украинский романтизм, и я опять чувствовал себя во власти этой поэтической дали степей и дали времен...
Гетьмани, гетьмани! Як би то ви встали,
Встали, подивились на той Чигирин,
Що ви будували, де ви панували?..
У труби затрубили,
У дзвони задзвонили,
Вдарили з гармати...
Знаменами, бунчуками Гетьмана укрили...
И я грустил, что это ушло, что этого уже нельзя встретить на этом скучном свете, что уже
Не вернуться запорожци,
Не встануть гетьмани,
Не покриють Украину
Червони жупани.
Теперь под влиянием Авдиева это настроение, казалось, должно вспыхнуть еще сильнее... Но... в сущности, этого не было, и не было потому, что та самая рука, которая открывала для меня этот призрачный мир, еще шире распахнула окно родственной русской литературы, в которое хлынули потоками простые, ясные образы и мысли. Без моего сознания и ведома в душе происходила чисто стихийная борьба настроений. И теперь на вопрос Авдиева, понравилась ли мне песня «про бурлаку», я ответил, что понравилась больше всех. На вопрос, почему больше всех, я несколько замялся.
— Потому что... напоминает Некрасова. — И опять покраснел, чувствуя, что, в сущности, сходства нет, а между тем мой отзыв все-таки выражал что-то действительное.
— Вы хотите, вероятно, сказать, что тут речь идет не о прошлом, а о настоящем? — сказал Авдиев. — Что это современный бурлак и современный хозяин? У Шевченка тоже есть такие мотивы-были. Он часто осуждал прошлое...
И он прочел несколько отрывков. Я тогда согласился, но в глубине сознания все-таки стояло какое-то различие: такие мотивы были:
Варшавське смиття ваши пани,
Ясновельможнии гетьмани!
Но основной, господствующей нотой все-таки была глубокая тоска об этом прошлом, разрешавшаяся беспредметной мечтой о чем-то смутном, как говор степного ветра на казацкой могиле...
Это я теперь раскрываю скобки, а тогда в душе уживались оба настроения, только одно становилось все живее и громче. В это время я стал бредить литературой и порой, собрав двух-трех охочих слушателей, иногда даже довольствуясь одним, готов был целыми часами громко читать Некрасова, Никитина, Тургенева, комедии Островского...
Однажды Авдиев явился в класс серьезный и недовольный:
— У нас требуют присылки четвертных сочинений для просмотра в округ, — сказал он с особенной значительностью. — По ним будут судить не только о вашем изложении, но и об образе ваших мыслей. Я хочу вам напомнить, что наша программа кончается Пушкиным. Все, что я вам читал из Лермонтова, Тургенева, особенно Некрасова, не говоря о Шевченке, в программу не входит. Ничего больше он нам не сказал, и мы не спрашивали... Чтение новых писателей продолжалось, но мы понимали, что все то, что будило в нас столько новых чувств и мыслей, кто-то хочет отнять от нас; кому-то нужно закрыть окно, в которое лилось столько света и воздуха, освежавшего застоявшуюся гимназическую атмосферу...
— А я от вас, кажется, скоро уеду, — сказал вскоре после этого Авдиев с мягкой грустью, когда я зашел к нему.
— Отчего? — спросил я упавшим голосом.
— Долго рассказывать, да, может быть, и не к чему, — ответил он. — Просто пришелся не ко двору...
К нам приехал новый директор, Долгоногов, о котором я уже говорил выше. Все, начиная с огромного инспектора и кончая Дитяткевичем, сразу почувствовали над собой авторитетную руку.
Можно было легко угадать, что Авдиеву будет трудно ужиться с этим неуклонным человеком. А Авдиев вдобавок ни в чем не менял своего поведения. По-прежнему читал нам в классах новейших писателей; по-прежнему мы собирались у него группами на дому; по-прежнему порой в городе рассказывали об его выходках...
Я почувствовал, без объяснений Авдиева, в чем дело... и прямая фигура Долгоногова стала мне теперь неприятной. Однажды при встрече с ним на деревянных мостках я уступил ему дорогу, но поклонился запоздало и небрежно. Он повернулся, но, увидя, что я все-таки поклонился, тотчас же проследовал дальше своей твердой размеренной походкой. Он не был мелочен и не обращал внимания на оттенки.
Вскоре в город приехал киевский попечитель Антонович. Это был скромный старик, в мундире отставного военного, с очень простыми и симпатичными повадками. Приехал он как-то тихо, без всякой помпы, и в гимназию пришел пешком, по звонку, вместе с учителями. На уроки он тоже приходил в самом начале, сидел до конца, и об его присутствии почти забывали. Говорили, что он был когда-то разжалован в солдаты по одному делу с Костомаровым и Шевченком 14 и опять возвысился при Александре II. Он остался очень доволен уроками Авдиева. Пробыл он в нашем городе несколько дней, и в течение этого времени распространилось известие, что его переводят попечителем учебного округа на Кавказ.
Однажды на Гимназической улице, когда я с охапкой книг шел с последнего урока, меня обогнал Авдиев.
— Что это у вас за походка?.. — сказал он, весело смеясь:— с развальцем... Подтянулись бы немного. А вот еще хуже: отчего вы не занимаетесь математикой?
— Я, Вениамин Васильевич, не способен...
— Пустяки. Никто не требует от вас математических откровений, а в гимназических пределах способен всякий. Нельзя быть образованным человеком без математической дисциплины...
В это время на противоположной стороне из директорского дома показалась фигура Антоновича. Поклонившись провожавшему его до выхода директору, он перешел через улицу и пошел несколько впереди нас.
— Ну вот, — сказал тихо Авдиев, — сейчас дело мое и решится. — Кивнув мне приветливо головой, он быстро догнал попечителя и, приподняв шляпу, сказал своим открытым приятным голосом:
— У меня к вам, ваше превосходительство, большая просьба. Учитель Авдиев, преподаю словесность.
— Знаю,— сказал старый генерал с неопределенным выражением в голосе.— Какая просьба?
— Говорят, вы переводитесь на Кавказ. Если это правда... возьмите меня с собой.
— Это почему?
Авдиев улыбнулся и сказал:
— Раз вы меня запомнили, то позвольте думать, что вам известны также причины, почему мне здесь оставаться... не рука.
Старый кирилло-мефодиевец остановился на мгновение и взглянул в лицо так свободно обратившемуся к нему молодому учителю. Потом зашагал опять, и я услышал, как он сказал негромко и спокойно:
— Ну, что ж. Пожалуй.
Мне было неловко подслушивать, и я отстал. В конце улицы Антонович попрощался и пошел направо, а я опять догнал Авдиева, насвистывавшего какой-то веселый мотив.
— Ну вот, дело сделано, — сказал он.— Я знал, что с ним можно говорить по-человечески. В Тифлисе, говорят, ученики приходят в гимназию с кинжалами, тем менее оснований придираться к мелочам. Ну, не поминайте лихом!
— Разве уже... так скоро? — спросил я.
— Да, недели через три...
Через три недели он уехал... Первое время мне показалось, что в гимназии точно сразу потемнело... Помня наш разговор на улице, я подправил, как мог, свои математические познания и... старался подтянуть свою походку...


   Последние добавления

В библиотеку добавлена книга Новый этап, повествующая о новой системе народного образования в РСФСР, изданная в 1925 г.



Выложена составленная В. М. Познером Книга для чтения для сокращенных школ политграмоты. Выпуск I, изданная в 1925 г.



Добавлена книга Пути и средства достижения прочности знаний в начальных классах, изданная в 1956 г



Опубликован сборник очерков Сельский учитель, вышедший из печати в 1954 г. в издательстве "Московский рабочий".



Добавлена книга Русские методисты-словесники в воспоминаниях, изданная в 1969 г.

  
Экономят место зеркальные встроенные шкафы купе на заказ для спальни.

   При цитировании любых материалов с сайта Педобзор.Ру гиперссылка обязательна